улыбки тают на висках, иссеребряя кожу, и в позвоночнике течёт река, и волны ее занозят нервы, приходится или не заострять на этом внимания, или выгибаться томной пантерой от удовольствия вонзаемого водой в твоё тело. и где-то в глубине разливается музыка, льется сквозь длинные пальцы мальчика, испепелённого твоим взглядом, и ты безнадежно веришь, и одним временем с этим, боишься, что твои мысли ему хоть немного слышны. а музыка и река в тебе уже танцуют одним танцем, выворачивая тебя изнутри, из грудной клетки, из уже неспособных к нормальному дыханию лёгких. всё из тебя тянется наружу, и не к нему, нет, просто наружу, от того, что места мало в теле, что любое физическое всегда слишком мало, слишком жмёт, когда чуть отступишь в сторону и позволишь себе заметить, что улыбки тают на висках, что в позвоночнике река, и что есть мальчик, сквозь чьи пальцы льётся музыка, неизменно сплетающаяся с твоей рекой в одну верёвку, которая вытягивает твоё нутро наружу. и можно тогда превратиться в один напряженно эластичный нерв, и начать изливаться красками на предметы, изтанцовываться на плоскости, или исписываться в буквы на бумаге. но неизменно, никогда, никогда до конца, потому, что не море, а река в тебе, не просто большое, а бесконечное, и не один холст, не один танец, и ни одна из написанных тобою книг не искупят эту бесконечность вполне, не исчерпают её, и оставят хоть каплю, но нестерпимо недосягаемую, и она будет счастьем для той реки, что в тебе.

Лето выпавшей ресницей поветру
От дождя лучше всего прятаться в море
Я рисую рисую рисую я счастлива счастлива, и счастье во мне разливается теплым молоком по теплым крымским камням, которые я проглотила этим летом.    
и как только первая капля молока коснулась первого камня,  я откинулась назад, и под закрытыми мною веками я увидела:
наш очередной побег с полигона, нас пять человек, и мы собрались доехать стопом до моря, самого ближайшего моря, самого черного моря. и ливень на каждом шагу, да такой, что - будто каждая капля, если упадет в чайную кружку, то она наполнится доверху. даже асфальт был насквозь мокр и он пенился и хлюпал дождём. и можно было нырять в любую придорожную лужу. мы принимали дождевой душ на одной из крымских дорог. наши улыбки были полны воды, когда нас подобрал насквозь оранжевый автобусик. мы у моря. дождь кончился. мы спим на берегу, мы греем спины и локти, в наших волосах посилилась неисчислимая орда крошечных песчинок. и когда мы открыли глаза, каждому стало понятно, что со спящими нами уже давно поздоровался дождь, холодный ветер и мокрый вязкий песок под нашими телами. мне дико холодно, мне не укрыться ничем - всё насквозь мокрое, противно к коже, а ветер усердно пытается облизать меня со всех сторон. одно спасение - море, но как сложно поверить в то, что и при наличии солнца входить в него холодно, и вообще повсеместно холодно, а сейчас и вовсе.. но мы забрались в воду, мокро снаружи и мокро внутри. не было границы двух сред, потому что повсюду была одна вода. но если забраться в нижнюю воду по горлышко и посмотреть на гладь воды, то кажется, будто капли превратились в жемчужины, и будто кто-то на небе просыпал эти бусины, и теперь они скачут и прыгают по полу из тёмного стекла. И твоя голова торчит из этого стекольного пола, этот пол спасал меня от холода, пусть даже и там моё тело было прибежищем всех возможных видов дрожи.    

 ***

Красный соус дымным утром растекается по пальцам, предлагает остаться. Включены осветительные приборы. Высматривающие объективы ползают по лицам, ища наживы, можно ли верить людям с такими зверьми в руках? расписаны искусным мастером все планы на неделю. По нотам рыка в голосе ты узнаёшь свою судьбу. Позволь прохожему зайти за ширму твоей жизни, и может, показать тебе свою. Слишком яркие цвета, до перенасыщения. Ты ищешь отдыха глазам в холодной тени металлических конструкций. И повсеместная свобода, всего длинною в метр, как карцер для тебя и для твоей безжизненной собаки. Тесно. И здесь оказалось тесно. И мало воздуха, что бы дышать им и не экономить деньги на количествах вздохов в минуту. Очередной зоопарк и у тебя нет вольера. И поначалу это прельщало, нет вольера, но есть территория и правила стай. Да. Ты ошибалась, виня во всём железные прутья разграничения. У тебя остается шалфей в таблетках и право на борьбу с возрастом. Длинные вечера и вольфрамовые нервы, все эти люди вокруг, скаля рты в улыбке, вслух желают тебе удачи.

                                              ***

Дымный вечер был истрачен в напрасное время, испорчен запахом имбиря и мимозы. Её тонкое тело ложилось на сомнения простыни и ласкалось в его руках. Было полумрачно и терпко. Чужие губы отдавали свою влагу, всё постепенно становилось отравой для её нутра и лишь возможно сладкой. Какие-то дешевые игры в каких-то неинтересных квартирах увеличивали концентрацию отвращения в её крови, отчего кровь, протестуя, начинала двигаться всё медленней. Руки никак не хотели согреваться, и ему становились неприятны её прикосновения.

Когда выпьет луна теней, мне будет напрочь не больно стравить их губы в поцелуи. И им будет не страшно. Они безысходно вместе на полвселенной вперёд, но мне и этого сполна, чтоб утонуть одной в себе, и я могу заказать им симфонию солнца и мыльных пузырей нагнать в воздух, но будет ли ясно кому-нибудь, зачем я так щедра сегодня. Лишь моржи на северных широтах вечно улыбаются, моржи всегда спокойны и понятливы, а здесь слишком суетно, и слишком много каши вытекает из каждой тарелки на завтрак. А они, они учатся не молчать и удивлять друг друга. А мне, лишь утопиться в себе от этого, да по самые жабры, или, оставив свои слёзы в этой стороне, вскинуться навзничь в пространстве другой половины вселенной – от счастья.

возьми краску и залей свой череп изнутри
ты чувствуешь, как твоего дыхания касаются звуки этой музыки? ты слышишь, как услышанное тобой облизывает твой мозг, что мирно лежит внутри твоей головы энное количество лет? этому серому сущёству настолько ежедневно серо, что оно, наверняка, уже забыло просыпаться от этих облизываний. на нём килограммы неосознанного, но и тебе и ему до этого нет дела, на эти килограммы с вас двоих ни одного грамма сожаления!
возьми краску и залей свой череп изнутри! я знаю о том, что ты знаешь о том, что он этого умирают, но может, обойдется, но может это серое перестанет быть серым.

***

ничуть не жаль вчерашнего вечера. сумбур катился по холодному асфальту, гонимый ветром, запрыгивал на руки и с хрустом раскалывался, как карамель разгрызаемая жемчужной эмалью зубов. его было так много, что невозможно было удержать в ладонях, и он просыпался на кожу сапог, оставаясь там до тех пор, пока серьёзность моих намерений, обращённая к завтрашнему дню не слизала его своим шершавым языком.

***

Ванна выбелилась от страха быть заполненной влагой, изхаркивающейся из глухого одинокого сопла железного хобота сантехнического животного.
Тело испещрилось мурашками, от неприязни к воде, которая неизменно норовит изменить температуру чего-либо, помещаемого в её безысходный объём.

***

Иногда внутри что-то ломается, с хрустом просыпается по белизне костей в пятки, и подымается пылью волнения, ударяя прямо в мозг.
Иногда что-то рушиться в теле, и на него накатывается холод, раздувая воздушный шар неподвижности, мерзко морозит, выхолаживает, вспарывает всё уютное из окружающего пространства, в миг разрывает все родственные узы с близлежащим воздухом, отмораживает.

Всё захолодело, заиндевело, лето пришло к нам, но как-то не смело, не уверенно, как будто не хотело. А если бы хотело, весна обратно бы его не съела, а посмотрела бы  и улетела.
И летела бы весна довольная, у неё отпуск, у неё дети по всему миру. Летит, улыбается. Летит к мужу своему, молодому ещё, зеленому, но в будущем вполне себе красному – апельсину. У них недавние чувства, и она вся волнуется ежеминутно, поправляет причёску из крон чуть зеленелых и почечных деревьев, улыбается солнцем, сомневается ветром, счастливится венцом птиц уже прилётных и вообще всем белым светом.